Что такое мой папа: 1. А вот и папа. «Самый мерзкий из знакомых мне мужчин»

Либо-либо. Привет, это подкаст Дочь Разбойника. Мы делаем его в студии Либо-либо. Сезон, который вы слушаете, называется «Что такое мой папа?». Меня зовут Настя Красильникова. У явления, в которое мы будем вглядываться в этом сезоне, есть разные названия. Безотцовщина. Когда мне было лет шесть, мама предприняла попытку привезти нас с братом к папе домой. Он сошел с другой женщиной и стал жить в другом районе Москвы. И в какой-то момент она решила пойти ва-банк, насколько я понимаю, и просто привезла нас туда, где он жил. Дэдди-ишьюз. Никак не являть миру все то, что условно называется девочковым. Быть пацанкой вот этой, знаешь, чтобы быть ближе к тому полу, который хотел папа. Я, кстати, по-прежнему не могу принять свою женственность. Фатер лунц. Мой папа пил. Он пил очень много с шестнадцати, семнадцати своих лет. И он был очень талантливым, очень умным и веселым коммунистским человеком. Отцовская депривация. Я хочу познакомиться со своим отцом. Конечно. Я хочу, чтобы он знал, что я есть. Многие женщины выросли без отца. Таким фактом биографии никого не удивишь. Меня удивляет другое. Уже взрослыми, построив собственную жизнь, некоторые женщины начинают искать своих отцов. Пытаются понять, что это за человек, папа. Чем он занимается, увлекается, как живет. и кого любит? Почему решил не участвовать в их жизни? Как это отсутствие на них повлияло, и что теперь делать с этим родством? Такие поиски далеко не всегда заканчиваются счастливым воссоединением. Иногда вместо ответов женщины встречают холод, агрессию и ложь. Бывает, что и всё сразу. Главную героиню сезона зовут Русина. Ей 34 года. Она работает в маркетинге и пишет музыку. Живёт в Германии с мужем, собакой и маленькой дочкой. Она уехала из России вскоре после начала войны из-за несогласия с действиями власти. Сейчас я скажу Никушу. Никуша! Нико! Зайка! Давай тихо. Хорошо. Спасибо большое. Мне очень нужно поговорить. Давай не рычи. Отдыхай. Полтора года назад Русина прислала мне сообщение. Она писала. Я дочь расиста, насильника, мезогина и пропагандиста. Эмиграция заставила меня по-новому задуматься о своей идентичности. И о том, что хочется мне того или нет, я происхожу и от своего отца тоже. Даже несмотря на то, что он беспрекрас, самый мерзкий, самый отвратительный из знакомых мне мужчин. И Русина, и я, и огромное количество женщин выросли без папы. Или с папой, который присутствовал в жизни, но в основном придерживался нетрадиционных ценностей. Пил, бил, унижал. В общем, делал детство небезопасным. Мой отец тоже ушел из нашей семьи. Несколько лет назад я искала его. И до сих пор не уверена, что смогу подробно рассказать об этом опыте. В сообщении Русины меня зацепила ее смелость. Узнать больше о человеке, который настолько тебе неприятен. И попытаться сделать эту историю историей о себе. Я решила взяться за этот сюжет по нескольким причинам. Я очень люблю семейные саги и детективы. Я убеждена, что отношения с родителями играют огромную роль в нашей жизни. И собственное взросление воспринимается острее, когда мы сами становимся родителями и делаем разные выборы на этом пути. Еще мне очень интересно изучить, насколько разные требования общество предъявляет к папам и мамам. И главное, что меня заводит, но вы это уже знаете, отважные женщины. Как Русина, которая живет благополучную жизнь. Она занимается любимым делом. Волонтерит, растит дочь, строит семью с любимым человеком. И все же решает отправиться в путешествие по биографии собственного папы, несмотря на отвращение, которое он у нее вызывает. Русина не боится оказаться в уязвимом положении и говорит со мной, со своими родственниками и с вами о самых чувствительных вещах. Она думает, что ее история, история женщины, которая выросла без отца, сделала себя сама, но всю жизнь вынуждена сталкиваться с побочными эффектами такого родства, общественно значимая. И я с этим согласна. Так что в этом сезоне мы вместе с Русиной будем залезать в архивные документы, говорить со специалистами, профессионально изучающими родительство и гендерный порядок, слушать женщин старшего поколения и наших ровесниц. И разбираться в том, что же это такое папа. Для меня это просто единственный способ присвоить себе, своему следствию такое, какое оно есть, и перерассказать или рассказать таким образом, который будет иметь ко мне отношение. Сейчас я живу в таком детачнице, ну и все эти годы живу в нем, что вот у меня есть папа, он такой мудак стрёмный. Что это говорит обо мне, говорит ли это что-то обо мне неизвестно. В папиной истории, в том, как она была подана моей маме перед тем, как они поженились, в том, что он рассказывал мне в тот короткий срок, когда у нас были очные отношения, в том, что он рассказывает в интернете, в этом очень много неправды, то есть фактической лжи, не преувеличение, не променьшение, он искажает факты и врёт. Вот я пытаюсь получить ответы, потому что я понимаю, что даже если представить ситуацию, что я задаю ему эти вопросы напрямую, я точно не получу честного ответа. Поэтому я пытаюсь ответить себе на них сама. Русина хочет узнать, что такое её папа. Я хочу узнать, как опыт взросления без отца, вне зависимости от того, появлялся ли он физически в жизни дочери, влияет на женщин. И что о нас говорит то обстоятельство, что, вырастая, мы находим в себе смелость искать своих отцов и задавать им вопросы. На нашей единственной встрече вживую мы с Русиной, кажется, не обсуждали наших пап. Мы говорили о журналистике, о дейтинге, о дружбе, о рабо-израильском конфликте и об эмиграции. Я уехала из России в 22-м году, 7-го апреля. Хотя после этого я в Россию многократно возвращалась навещать родителей. Родители имели маму и дедушку, который у меня не может летать. Поэтому единственный способ с ним здесь — это прилетать к нему. Я уехала в Израиль, у меня к этому моменту уже было израильское гражданство. Папа никакого отношения к моему отъезду не имел. Мы на тот момент уже много лет не общались. Еврейские корни Русины по папе. Она родилась в 1991 году в Москве, в районе Кузьминки. Меня вырастила мама и дедушка, мамин папа. Папа ушел из семьи, когда мне было три с половиной года, получается. Поэтому я практически его не помню из детства. В 1994 году папа Русины ушел к другой женщине. Ей было три года, а ее младшему брату несколько месяцев. Папа платил алименты, мы жили на алименты. Мама не работала вплоть до двухтысячных. Мама очень долго напрямую не коммуницировала нам, что они расстались и что папа с нами больше не живет и никогда не вернется. Это была долгая такая присказка. Эта присказка, как сейчас помню, звучала как «папа в командировке в Сочи, где темные ночи». У него там дела. Я совершенно не знала, что такое Сочи, поэтому это казалось каким-то таким, знаешь, другим измерением. Просто было понятно, что он где-то далеко, где-то там, в каком-то другом интересном загадочном мире, к которому у меня нет доступа. И когда мне было лет шесть, мама предприняла попытку привести нас с братом к папе домой. Он сошел с другой женщиной и стал жить, в общем, в другом районе Москвы. И нерегулярно очень отвечал на мамины позывы как -то с нами общаться. И в какой-то момент она решила пойти ва-банк, насколько я понимаю, и просто привезла нас туда, где он жил. И вот это, наверное, мои первые такие осознанные воспоминания о папе, что мы побывали у него дома. Я помню хорошо, что у него лежал такой ковер. Знаешь, в девяностых были очень популярны такие ковры, которые как медведь, пополу расстеленный, такая шкура. Он как-то пытался что-то нам подарить или что-то нам дать, и у него совершенно ничего не было. Он был абсолютно к этому не подготовлен, поэтому мне он дал шоколадку из шкафа. И когда я открыла эту шоколадку, она была такая, знаешь, от старости немножко покрывшаяся такой беленькой пеленой. А мой брат получил наручные часы огромные. Моему брату тогда было четыре огромные такие часы, которые совершенно ему не подходили, но, естественно, очень его увлекли. И потом, мне кажется, он еще нам дал каких-то денег на Макдональдс. Мы еще потом поехали в Макдональдс с мамой, с братом. Мама Русины, Наталья, познакомилась с Дмитрием еще в школе. Они были одноклассниками, их семьи жили в одном районе. Вот как Наталья вспоминает учебу с Дмитрием. Наши дома стоят на расстоянии трех домов друг от друга, и, соответственно, в школу мы тоже пошли в одну и попали в один класс. Сразу надо сказать, что Дима был младше всех. Наталья говорит, что в школе Дима был объектом насмешек. Она помнит, что его булили и доводили до слез. Дима был вот таким вот слабым ребенком, слабым мальчиком. И именно поэтому, как слабый, он вызывал у меня сочувствие. В подростковом возрасте Дима перевелся в другую школу, а Наталья осталась в прежней. Он иногда навещал бывших одноклассников. Однажды или дважды, я помню, были такие мероприятия, как дискотеки в школе, вот он тоже приходил. И выглядел он очень, ну, как сказать, вот, наверное, будет подходящее слово, петушиться. Вот ему очень хотелось выделиться. В школе Дима Наталью не привлекал. После его перехода в другую школу их пути разошлись. Но Наталья оставалась жить в том же районе. И там же по-прежнему жила Димина мама. Через несколько лет после окончания школы Наталья случайно встретила маму бывшего одноклассника в сберкассе и спросила, как поживает ее сын. Я к этому моменту тоже возвращалась много раз, думая о том, как я своими руками в своей жизни что-то прям вот неосознанно создавала. И что-то меня потянуло за язык спросить ее, как Дима. Она сказала, ой, Дима учится далеко. Я сказала, ну, передавайте ему привет. Видимо, она это и сделала, передала ему привет. И в очередной раз, когда он приезжал в Москву в отпуск, он позвонил мне. И вот тут мы встретились. И это был 88-й год. Очевидно, двигателем его поступков, насколько я это вижу сегодня и давно это понимаю, было пустить пыль в глаза, сразу показать, какой я не такой, какой я крутой, какой я, ну, не то чтобы всемогущий, но какой я замечательный. Мы с ним поехали на Арбате. Господи, какой же там ресторан-то был. Ну, сейчас я не помню. Ну, короче, в моей жизни ресторанов не случалось. И он, значит, повез туда. А у меня была такая привычка. В тот момент я начала такие еженедельные голодовки. И это был как раз один из таких дней, когда я, ну, вот я ничего не ем, я ничего не ем. А тут оказалось шампанское, да ещё и коньяк. А я не знала, что вообще это несовестимые вещи. И я не знала, что это может дать. И после этого мне было сильно плохо. И помню, что когда уже вечер был, он меня посадил на такси и отправил одну домой. Вот в таком вот состоянии. Сказал, ну, ты извини, у меня здесь ещё встреча. И я восприняла это как норму. Ну, что же он меня же на такси -то посадил, отправил. Я очень хорошо помню, как таксист, который вёз меня, спросил меня, как вы относитесь к перестройке. А как вы себя в этом чувствовали? В какой момент сострадание к слабому мальчику, над которым издеваются одноклассники, и какой-то нейтральный интерес к человеку, который учился с вами в одном классе, и вы с ним встретились в том, что были соседями, в какой момент это переросло в какое-то романтическое чувство? Чем он привлекал вас? Его умение себя подать, говоря сегодняшним языком, продать, ему в этом не откажешь. Опять же, для девочки доверчивой, которая с удовольствием слушает всё, что человек о себе расскажет, это было стопроцентное попадание. И он декламировал стихи свои. Вот он такой романтичный, и он так меня любит, и он так рассказывает, и он столько знает, он так привязан к литературе. Вот ровно это увлекло. И плюс ко всему, видимо, вот это неистребимое в себе качество, ну, как бы это точнее сказать, спасти и пожалеть. Их отношения начались в октябре 1988 года. Вскоре после того свидания в ресторане на Арбате, Дмитрий уехал обратно. Наталье он тогда говорил, что его военное училище находится в Свердловске. Мама его сказала, что он там учится, в военном училище. Соответственно, он приехал тоже, как из военного училища, в отпуск. И я с ним общалась как с человеком, который учится в военном училище. Я работала младшим научным сотрудником в НИИ судебной экспертизы при Минюсте СССР. Я каждый день с рабочего места писала ему письма, отправляла конверты. У меня потом этих писем, знаете, сколько сохранилось? Он мне тоже отвечал почти каждый день. У нас была вот эта переписка, переписка, переписка. А дальше в феврале 1989 он приехал в Москву, был мой день рождения, и он сделал мне предложение. К тому моменту Наталье казалось, что она хорошо знает будущего мужа. Ведь она получала от него письма почти каждый день. Я не представляю, насколько романтичным это казалось тогда. Уже приняв предложение, в апреле 1989 Наталья съездила к Дмитрию в Свердловск. Он снял там квартиру, в которой они провели несколько дней вместе. Заявление на регистрацию брака подали в сентябре. А само событие назначили на декабрь. И тут Дмитрий пригласил Наталью домой, чтобы рассказать ей о чем-то важном. Мамы его не было в тот момент. И он, непрерывно куря на кухне, сказал мне, ты знаешь, на самом деле я не учусь в военном училище. На самом деле все иначе. Я отслужил в Афгане. Чувствуете, да, Афган, такая тема, доверчиво девичье сердце ложится. Прям, ну, все хорошо. Я отслужил в Афгане. И когда оттуда вернулся, мой командир, у него дочка болела лейкемией. Ей нужны были лекарства, которых в стране нет. Их купить можно только за валюту. Ему нужно было продать свою машину. Мы помогли продать, насколько я помню, речь шла о том, что он и еще кто-то помогали своему командиру продать за валюту его машину. Их при этом накрыли и осудили. На суде его лишили всех наград. Это прозвучало. Если хочешь, можешь проверить Краснопресненский суд. Ну, как можно не верить человеку, который вот тут вот стоит перед тобой, тебе сделает предложение, и я пойду что-то проверять. Конечно, нет, я сказала. Конечно, я поняла, что передо мной герой. Но ведь герой же в Афгане был? Был. Командира своего спасал? Спасал. Без наград остался? Остался. Что я должна сделать? Я должна быть рядом с этим человеком, помогать ему. И с этой правдой я выходила замуж за человека, который так все подробно мне рассказал. Так Наталья узнала, что письма, которые Дима писал ей якобы из военного училища в Свердловске, он на самом деле отправлял с химии. Химия — это когда человек после отбывания наказания в тюрьме выходит на поселение. Когда он выехать, жить в другое место не может, он живет вот здесь и работает вот здесь. В его случае это была верхняя пышма в Свердловской области. В конце декабря 1989 года Наталья и Дмитрий поженились. С химией Дмитрий вернулся окончательно только в августе 1991 года, когда Наталья была уже на седьмом месяце беременности. В ноябре того же года у них родилась дочь. В папиных письмах из тюрьмы, сохранились его письма из тюрьмы к его маме и к моей маме, он там несколько раз очень явно говорит о мечте жениться и родить дочь. У Димы уже на тот момент было желание свою судьбу поправить благодаря тому, что можно же в Москве жениться. Это не значит, что это было продумано наперед, но это как-то очень хорошо его вело. Жениться, соответственно, как я думаю, для тех структур, которые контролируют людей, вышедших из заключения, наверное, для них это тоже является каким-то пунктиком в биографии, ну типа человек встал на путь праведный. Молодая семья жила в квартире, которая досталась Наталье от родителей. То, что Дмитрий не преступник, а интеллигентный человек, подтвердилось и тем, что еще отбывая наказание, он поступил на заочное отделение Литературного института. После возвращения работал, чтобы обеспечивать семью. Писал рецензии на книги в газеты, работал в издании «Деловой мир», потом вместе с друзьями начал издавать журнал «Астур», а в 1993 году открыл с партнерами рекламное агентство «Релиз». В общем, Дмитрий становился успешным человеком. Наталья занималась домом и дочерью. Когда Русине было два года, Наталья забеременела сыном. Насколько неожиданным для вас стал уход его из семьи? Уход из семьи у нас происходил в несколько этапов. Сначала это были разговоры и такие обрывки фраз про то, что у него есть коллега по работе, про которую он готов говорить почти непрерывно. Ну, то есть, в моём присутствии для меня лично он рассказывал о том, как вот она шла сегодня на работу, каблук сломался, она выбросила эти туфли, пошла, зашла в магазин, купила себе новые. Пришла. Классно же? Ну, классно, вообще смелая девушка. То есть, вот это имя звучало дома, и вот а мы вот там, а мы вот здесь. И дальше, когда родился сын, он родился вечером, и когда я пришла в себя и уже встала для того, чтобы дойти до телефона и позвонить домой, времени было там что-то, наверное, уже 11-12. Он взял трубку и сказал мне, поздравь меня, я помирился с Машкой. Это вот была та самая девушка. И, по-моему, в этот же момент он мне сказал, то есть, он выпил бутылку французского коньяка, которая дома стояла. То есть, вот такой важный для меня момент, для любой женщины, да, вот он ребеночек, ты его носила, его родила, вот он уже с тобой. Я звоню передать эту мысль отцу ребенка, и слышу от него вот это. Это было прям вот такой сильной пощечиной. Я не помню, что было последней каплей. Я сказала, знаешь, давай мы расстаемся, дети со мной, а ты сам по себе. На что он сказал, давай разъедемся, ну подумаем. И он нашел квартиру и съехал с разговором о том, что вот на три месяца мы с тобой, значит, думаем, ты поймешь, что без меня хуже, чем со мной. Вот есть какие-то фразы, знаете, которые запечатлелись надолго. Вот эта фраза, да, она легла. Без меня хуже, чем со мной. Наталья вспоминает еще одну фразу Дмитрия, которая врезалась ей в память. Однажды он сказал, я дал себе слово, что мои дети расти без отца не будут. Помнишь ли ты, как мама реагировала на эти обстоятельства, что она, получается, осталась с двумя очень маленькими детьми без их отца? Мама эмоционально очень закрылась в тот момент, когда папа ушел. И я помню, что лет пять назад я ей задала тот же самый вопрос, который ты сейчас задаешь мне. Типа, мама, ты вообще-то осталась в девяностых с двумя маленькими детьми, а брат вообще только родился. Ты осталась с нами двумя, ничего непонятно. Папы нет, мамы у тебя тоже нет. Совета спросить не у кого. А я при этом помню реально один раз, чтобы ты плакала. И она мне тогда сказала вещь, которая меня абсолютно поразила. Она сказала, ну, ты знаешь, я ей плакала ровно один раз. И я говорю, как это вообще возможно? Ну и дальше она объяснила, что да, у нее был такой, на самом деле, мне кажется, остался до сих пор очень боевой настрой, что она поднимает семью, ей надо как-то справляться, как-то нас растить, как-то выбивать из папы деньги. Мама точно не была той женщиной, которая демонстрировала, что у нее разбито сердце, или что она в отчаянии, или что, может быть, у нее есть какие-нибудь депрессивные эпизоды. Я чувствовала, что мама, ну вот она решает вопросики. Папа где-то, ну, наверное, ему не очень интересно, но от мамы точно не было ощущения, что все потеряно. Она за нас воевала. С кем? С папой в основном. Я пытаюсь себе представить, что это вообще такое, быть одной с двумя детьми без другого взрослого, который может их перехватить, как-то помочь. Настя, очень интересно, этот вопрос от вас звучит почти так же, как он звучал от Русины. Она спросила, мам, слушай, тебе же было тяжело. И я ей дала совершенно простой ответ. Я не знала, что мне тяжело. Мне не с чем сравнить. У меня нет другого опыта. У меня есть двое детей. Они растут. Их нужно кормить. Им нужно давать образование. Секции, кружки и все остальное. Мне нужны средства. Эти средства я где беру? Есть тот человек, который был отцом, и он обещал и не отказывался от этих обещаний детям платить. И вот ровно та беговая дорожка, по которой я бежала. Думать о том, как это может быть по -другому. У меня не было на это душевных сил и времени, по большому счету. Потому что маленькие дети – это что такое? Заболел один, заболел второй. Этот круг продолжается. Это постоянный бег, который не про себя. Который про то, что есть твоя зона ответственности. И, во-первых, нужно соответствовать своим ожиданиям от себя, которые неосознанны. Но, тем не менее, какие-то представления о том, как это должно быть. И ты в этом пути ведёшь детей. То есть, мой смысл жизни в том, чтобы создать условия для жизни детей. Поэтому мне нечего сказать про себя в том смысле, что я что-то ещё для себя пыталась представить. Какое будущее? Будущее – оно вот рядом. Это дети. Дети растут. Это моё будущее. Дети росли. Русина оканчивала школу и собиралась поступать в университет. На прикладную политологию в высшую школу экономики. У меня никогда не было мысли, что я поступлю, например, на платное отделение в университет. Нет, конечно, я поступлю бесплатно, я умная. Бабушка по папиной линии обещала оставить Русине свою квартиру, которая находилась всё в том же микрорайоне Кузьминок, где Русина родилась и выросла. Я всю жизнь прожила на двухъярусной кровати в одной комнате с младшим братом. Я уже взрослая девчонка, у меня там личная жизнь, всё такое. Пора съезжать. Из-за наедвения именно моя бабушка умерла. Это был, соответственно, 1997-1998 год. Она оставила вот на этом пятачке в микрорайоне квартиру, однушку, которую никак не оформила, но наказала всем, что эта квартира должна достаться мне, когда я вырасту. И когда в 2009 году Русина заканчивает школу, соответственно, я понимаю, что хорошо бы иметь под Русину рассчитанную площадь, а квартира, оставленная после Зинаиды Дениамидовны, так она и в том состоянии стоит. И я когда вижу это всё, я понимаю, что там как-то и обоички бы подклеить, и потолок бы побелить. Я нахожу людей, которые умеют это делать, и договариваюсь с ними. Они там, пока это делают, живут, а квартиру потихоньку, не спеша, в это дело в порядок приводят. Дальше это уже конец 2009 года. Мне эта дама звонит и говорит, а к нам тут заходил участковый, и что-то вот спрашивал. Я звоню этому участковому и говорю, а в чём, собственно, проблема-то? Вы приходите-то? Зачем? Он говорит, ну как, нас обязывают, вот у нас есть там перед праздниками обход по адресам уголовников. Из каких-то его слов я выясняю, что вот, ну, а человек же там сидел по уголовной статье. Я говорю, подождите, подождите, какой человек, какая уголовная статья? При чём здесь? Я говорю, это вообще сплошные ошибки. Я говорю, как это так? Я к нему тогда прихожу и говорю, у вас есть подтверждение, что это такое, где это у вас записано, как это можно увидеть? Он мне показывает свой журнал, где записана 117 -я статья. Я фоткаю. И вот здесь я впервые узнала, то есть это был прям такой холодный душ, ледяной. Наталья 20 лет прожила в уверенности, что отец её детей отсидел за экономическое преступление. Помните историю о том, как он якобы помогал армейскому командиру добыть лекарства для дочери, больной онкологическим заболеванием? И только в 2009 году, благодаря случайному визиту участкового, Наталья узнала, что на самом деле Дмитрий отпывал наказание по 117-й статье Уголовного Кодекса РСФСР, она же статья 131 Уголовного Кодекса Российской Федерации. В РСФСР эта статья предусматривала ответственность за изнасилование. Мы с Натальей возвращаемся к тому разговору, который состоялся между ней и её будущим мужем ещё в 89-м году перед свадьбой. И дальше мне, конечно, уже подтягивается в памяти, что про суд-то он мне сказал «а хочешь, проверь», а я не пошла проверять. И дальше у меня, Настя, вот тоже важно про себя понять, вы говорите, да, вот когда там про себя задумались, вот здесь я стала собирать сама себя просто в отношениях с ним. То есть первый раз, когда я поверила ему на слово и сказала «да нет, нет, конечно, зачем я никуда не пойду проверять», это был тест, который я прошла или не прошла, как угодно это назвать. С ней можно вот так. Ей можно лапшу на уши вешать. Она съест. Всё бы ничего. Но это конец 89-го года, летом 89 -го года моя мама попала в больницу. Вышла она оттуда с диагнозом онкология, четвёртая стадия. И в сентябре она уже лежала дома, и врачи не давали никаких шансов. Он знал об этом, что мама у меня больна, и больна вот так. И когда девочке, ну, девочке 23-24 года, у которой мама больна раком, рассказывают о том, как он спасает ребёнка, который болен раком, мне кажется, в этом есть что-то очень и очень бесчеловечное. Русина была подростком, когда узнала, за что отсидел её папа. Я помню, что в 16, ну, в таком активном постпубертате, у меня был довольно обозлённый какой -то взгляд на папу. И это, безусловно, добавило в эту топку, ну, в общем, как какие-то буквы, в буквальном смысле, бумаг, брёвен. Я такая, блин, я знаю, что папа говнюк. Типа он меня даже с днём рождения никогда не поздравляет, никак во мне не участвует. Я вижу, как мама выбивает из него алименты. Но это же совсем ужас. Я точно зачем-то передала этому значение какое -то, но это не был какой-то факт, который мне говорит, Русина, держись от этого человека подальше. Всегда. То есть почему-то, видимо, я не знала от него реагировать. Но ещё никто, знаешь, об этом не поговорил как-то. Типа, а что это для меня знать? Что, знаешь, для меня я всё-таки молодая, юная девушка. В 16 Русине хотелось держаться от папы подальше. Сейчас ей 34, и это изменилось. Ну, я просто папу боялась. Но сейчас я его не боюсь. Сейчас я уже взрослая, самостоятельная девчонка. И я могу, наконец, просто встретиться с правдой о том, кто такой мой отец, и жить с ней. Для меня это просто какой-то важный момент взросления, наверное. Это единственное, что мне осталось из каких-то таких, знаешь, чувственных опытов и опытов отношений со своей семьёй, что не закрыто, и что я хочу закрыть, я хочу прожить, я хочу это увидеть, я хочу осознать это частью собственной истории, потому что это является частью моей истории. И я хочу научиться об этом разговаривать, потому что, на самом деле, всю свою жизнь я не очень умею об этом говорить. Я умею про это шутить, я умею, там, не знаю, не разговаривать про это. Но это часть меня, это часть моей истории, и для меня это важное упражнение, эту часть не отрицать, ну, в общем, жить с этим. Даже с учётом того, что это какое-то уродство. Я знаю, что у многих из вас другой опыт, что есть женщины, у которых тёплые и поддерживающие отношения с их отцами. Иногда я завороженно наблюдаю, как мужчины моего поколения взаимодействуют со своими детьми, те мужчины, которые хотят и умеют быть вовлечёнными в родительство. И всё же для меня и для тех из вас, кто узнает себя в историях, которые мы расскажем в этом сезоне, близкие отношения с папой – это что-то вроде фантастического кино. У нас нет такого опыта. Мы не понимаем, что это такое полагаться на своего папу, не бояться его, тянуться к нему, чувствовать его любовь и заботу. Мне хочется, чтобы в следующих поколениях таких женщин, как мы, которые хохочут над шутками о том, что папа вышел за хлебом, было меньше. Я не знаю, как этого добиться, но, возможно, один из способов начать – признать, что такая проблема существует и посмотреть на неё повнимательнее. Как человек, который вырос в России с огромным количеством друзей и подруг, у которых папы ушли из семьи, были неадекватны, проявляли насилие по отношению к членам семьи и так далее. Я очень-очень долго чувствовала, что моя история – она просто одна из огромного поля, и ровно поэтому она не заслуживает пристального внимания или какого-то особенного страдания по собственному поводу. Это происходит везде. Но поскольку я уже там несколько лет на этом пути нахожусь, с тех пор, как впервые об этом поговорила на терапии, я понимаю, что это не так. И разговор с тобой, и вообще этот путь – это для меня первая системная попытка познать, насколько это всё серьёзно, насколько это всё реально мне сказалось и повлияло, рассмотреть это с уважением к себе. Я думаю, что для меня это эскалировалось снова с началом войны, потому что одно дело, когда твой папа – мудак и абьюзер, другое дело, когда у него есть ещё и рупор нести это в мир. Дорогой, спасибо тебе огромнейшее за включение к нам в эфир на прямой связи со студией «Соловьёв Лайф», писатель, экономист, журналист Дмитрий Лекух, автор замечательного, абсолютно телеграм-канала «Радио Лекух», который всем настоящее. Ну, условно говоря, вот я наблюдаю за тем, что он пишет, я думаю, ну вот мой папа пропутинский блогер, активист. Вот каков шанс, что он решит сдать меня? Русининого отца зовут Дмитрий Лекух. Он российский пропагандист. Его представляют как журналиста, экономиста и писателя. Он вёл передачу на «Радио Спутник», пишет колонки на сайт Russia Today и регулярно выступает в эфире «Соловьёв Лайф». Это как на Украине, закончилось в результате национализма без нации. То есть нация так и не появилась, украинская, как таковой, а вот националисты есть. И что это за националисты, которые, извините, лежат с собой на сапогу хозяина? Страна начинает жить нормальной человеческой жизнью более-менее. Мы это все прекрасно видим. Дело не только в чистоте московских улиц, но и в проектах. Потому что жить ради того, чтобы заработать лишнюю плюшку, это очень банально. Не только для русского, но и вообще для любого человека. А вот поучаствовать в какой-то великой стройке, в великой войне. В чём феномен добровольца, идущих на контракт? Они же не за бабками туда идут. Поговори с ними, со всеми. В общем, неплохая прибавка пенсии, если доживёшь. Но люди хотят быть причастными к чему-то большому, к чему-то строящемуся. Я, если честно, думаю, что моя история — это общественная дача информации. Она очень много сообщает о том, что такое путинская пропаганда. Она очень много сообщает о том, что такое абьюз и как он связан с тем, кто сейчас в России в власти и кто эти абьюзные практики привносят в отношения с соседними странами и вообще в мир. Дальше. В сезоне «Что такое мой папа?» То есть ты схватил её за попу, а тебя посадили за изнасилование. А что значит, что ты токсичен? Ты сказал, я сейчас сильно токсичен. Это что значит? Откуда ты знаешь, что у меня тоже есть собака? Почему ты не сказал ей правду? Как тебе живётся с тем, что у тебя в голове? И самую классную жизнь ты прожил? Это был подкаст «Дочь разбойника». Сезон, который вы слушаете, называется «Что такое мой папа?». Мы сделали его в студии «Либо-либо». Все семь эпизодов уже доступны для прослушивания. Несколько слов перед тем, как вы включите следующий выпуск. Журналисты, которые работают на русском языке, сегодня напрямую зависят от своей аудитории. Рекламный рынок для независимых медиа практически закрыт. Поэтому у студии «Либо-либо» есть платная подписка. Доход от неё позволяет нам сохранять независимость и делать такие проекты, как сезоны подкаста «Дочь разбойника». Подписавшись на «Либо-либо плюс», вы получаете бонусные эпизоды всех подкастов студии, в том числе и этого. Ранний доступ к некоторым выпускам и попадаете в закрытое сообщество, где мы разговариваем со слушателями напрямую. Поддержать нас можно не только подпиской, но и разовым донатом. Как подписаться и как сделать донат, мы рассказали в описании к этому эпизоду. Сезон «Что такое мой папа» спродюсировала Настя Медведева. Отредактировала Катя Либина. Фактчеком занималась Оля Сорокина, а музыку написал и смонтировал Ильдар Фатахов. Обложку нарисовала Руслана Мирзаольева. Отдельное спасибо Вике Лобановой. А ещё Лике Кремер, Ксении Красильниковой и Андрею Борзенко. Меня зовут Настя Красильникова. Включайте следующий эпизод. Сведения об авторских правах на цитируемый в этом эпизоде контент в описании выпуска.