Что такое мой папа: 7. Человек без любви. «Предал не как дочку, а как человека»

Либо-либо Привет! Это последний эпизод сезона «Что такое мой папа ?». Я знаю, что истории про отсутствующих или исчезнувших отцов разные. И еще я знаю, что в прозвучавших в этом сезоне историях многие из вас, дорогие слушательницы, узнали себя и свою боль. Потому что не иметь папы – это шрам определенной формы. У Марины Цветаевой есть строчка Доктора узнают нас в морге по невмеру большим сердцам. И я вспоминаю ее всякий раз, когда узнаю о том, что какая-то из знакомых мне женщин выросла без папы. Наше поколение хохочет над шуткой про хлеб, за которым вышел отец и не вернулся. Мы рано учимся рассчитывать только на себя, потому что рано перестаем надеяться на то, что придет папа. В этом эпизоде мы с Русиной попытаемся окончательно разобраться, что такое ее папа, и познакомимся с еще одной героиней с похожим шрамом и уникальной историей. Я не помню вообще никакой жизни вместе мамы, папы и нас. Это Кира. Кира – это выдуманное имя, которое мы используем, чтобы не подвергать нашу героиню смерти. В тех же целях мы изменили ее голос. Ей 32 года, она живет в Москве. Папа ушел из семьи, когда мне было 2 года, но ушел из семьи по желанию мамы. То есть они развелись, потому что папа... Сейчас бы сказали, что он абьюзер. Кризисом стало то, что он избил маму, и мама не стала это терпеть. Ты помнишь какие-то свои ощущения от расставания родителей? На день рождения мы все собираемся у нас дома, и в том числе приходит отец. Мы как-то играем, у нас есть какие -то движухи, мы что-то бегаем, носимся в самом-самом начале на днях рождения. А потом вообще никак. И я просто знаю как факт, что папа с мамой не вместе. Вот он присутствовал в жизни, как вожатый в лагере. И то, наверное, вожатый больше времени проводит вместе. Я спросила Киру, было ли это чем-то необычным, когда она училась в школе – расти без отца. У нас были единицы стабильных родителей у наших одноклассников. И почему-то часто были такие плюс-минус богатые дети. Я помню один момент, как мы пошли на день рождения к нашему однокласснику. У него просто офигительная какая-то квартира, мы как-то очень вкусно там едим. Я понимаю, что у него и папа, и мама есть в жизни. Ну, наверное, поэтому они такие богатые. Там просто два человека зарабатывают деньги, как я тогда интерпретировала. Кира вспоминает, что папа практически не платил алименты. И чтобы не платить алименты... Во-первых, он подавал на банкротство. Во-вторых, он жил в другой стране, дабы его не нашли. И никогда вообще папа не занимался никакими вопросами. Естественно, там бытовухи, здоровье, одеять нос и всякое такое. Все, что я знала про времяпрепровождения с папой – это то, что можно будет есть чипсы, сколько я хочу, лей с беконом, мой любимый, и мороженое, сколько я захочу, и даже кататься на всяких аттракционах и так далее. И даже эти праздничные папины появления были очень редкими в жизни Киры. Вот эти классные выходные, которые могли проходить с папой, они становились все реже и реже. Вот он говорит, я приеду в следующем месяце, и я, естественно, очень сильно этого жду. И мама, когда мне случалось то, что он обещал, она пыталась сделать так, чтобы я никогда не надеялась на него. И со временем вот эти обещания я перестала воспринимать. Я из тех людей, которые ненавидят опаздывать. И мне кажется, это связано с той травмой, когда я очень долго и постоянно, можно сказать, в каком-то периоде своей жизни ждала папу. И для меня вот это ожидание – это просто ужасно. Я просто в каком-то, нахожусь в треморе, когда я это чувствую. И мне кажется, меня отбрасывает в то состояние, когда я как маленький ребенок жду вот этого обещанного приезда от папы, а он звонит и говорит, я не приеду. Уже поступив в университет, Кира все же пыталась наладить общение с отцом. В ее студенчестве они иногда виделись, но эти встречи были для Киры разочарованием. На встречу со мной он почему-то взял своего сына от другой женщины. Я тогда очень удивилась. К тому моменту Кира не видела папу несколько лет и ради этой встречи приехала в другой город. Они мне подарили какую-то игрушку плюшевую. Мне типа 21 год. И мы просто сходили куда-то поесть, просто немножко поболтали, пару часов увиделись и все. Ближе к 30 годам она предприняла еще одну попытку вернуть папу в свою жизнь. Наступает февраль 22-го года. В марте у меня день рождения. И он отправляет мне 5000 рублей на день рождения. Я такая сначала типа да похеру. Мне эти деньги нахер не нужны. Я такая вся сильная, независимая, не буду ничего ему писать. А потом прохожу мимо цветочного, вижу очень красивый букет, беру этот букет, беру эту же вазу, в которой стоит этот букет, получу эти 5000, фотографирую и пишу папе. Это цветы, которые ты мне подарил на день рождения. Я спрашиваю Киру, решила ли она тогда наладить отношения с папой. В феврале, в марте 22-го года совершенно другие вещи стали важны. Я такая, блин, ну да, просто это вот такой человек. Ну так случилось, что у меня вот такой отец. Наверное, я могу что-то взять для себя из этого, ну из общения с ним. Я пыталась действительно на протяжении этих трех лет что-то взять для себя из общения с ним. Человек, у которого нет вообще чувства обязательства за что-то, чувства долга или ответственности по жизни, потому что помимо наших дочерне-отцовских отношений есть также жизнь, в которой он себя показывал как совершенно удивительный человек, который может внезапно перестать ходить на работу или задолжать кому-то много денег. Какой-то такой набор вещей, событий и качеств, которые я во взрослой жизни не выберу себе. Если бы мне сказали, хочешь дружить с этим человеком, я бы сказала, я не понимаю зачем, но это как бы совершенно необязательно, я не могу на него положиться. И кажется, никто никогда не мог на него положиться и, возможно, даже он сам на себя не мог положиться. У тебя получилось что-то для себя взять из общения с ним? Я пыталась узнать папу как человека. Если и можно что-то взять из нашего общения с ним, это какие-то маленькие штрихи, чтобы понять, что это абсолютно несчастный и ужасно травмированный человек, что это не со мной что -то не так. Это он такой. Самая большая травма в его жизни это то, что после 11 класса его не взяли в летное училище, потому что он мечтал быть героем, как он мне говорил, что я вот так помню, что сидели вот так у подъезда бабушки и рассказывали, какие герои наши отцы и деды, как они нашу родину спасли. И я мечтала быть таким же героем. А где твой папа сейчас? Мой папа без вести пропал в середине июня, потому что в конце мая он ушел на так называемую СВО. Добровольно. В истории Киры я увидела много знакомых паттернов, но один из них хочется выделить особенно. Именно она, а не ее отец, предпринимала попытки построить дочерне-отцовские отношения. Именно Кира, а не ее папа, хотела узнать своего близкого родственника и прикладывала для этого усилия. Весь этот сезон «Дочери разбойника» о женщинах, которые пытаются узнать и понять своих отцов. Русина Лекух проделала ради этого большой путь. Ты мне записала аудиосообщение про своего бывшего молодого человека Сережу. Можешь мне объяснить, как это связано с историей твоего папы и почему ты проводишь между ними параллели? У меня был молодой человек. Мы были вместе лет 5. Мы почти поженились. А знакомые мы лет 20. Мы учились в одной школе, он был моей первой любовью. Встречались, расходились, дружили, встречались. Вот почти поженились, потом все-таки расстались. Потом какое-то время дружили, а потом перестали дружить. По Сережиной инициативе, ну, как я это поняла в тот момент, исключил из своего круга всех людей, которые имели какую-либо критику по отношению к российской политике. И меня в том числе. Несмотря на прерванный контакт, Русина продолжала слезить за Сережиной жизнью. Они выросли вместе, и он много для нее значит. Он ввел маленький телеграм-канал, на который я какое-то время была подписана, в котором писал какие-то свои размышления. И от раза к разу эти размышления становились все более и более язвительными и агрессивными, обиженными на мир в целом, за Россию в частности. Там было много очень политического контента. И все больше он политически склонялся куда-то в такую охранительную, так скажем, сторону. У него вот эта волна рессентимента, она начала расти и нарастать. Больше и больше и больше. И вот последние какие-то там свидетельства были прям полны насмешек над уехавшими, над оппозиционными политиками, над тем, как никто не понимает Россию, как сейчас происходит передел мира. Зимой Русина заметила, что Сережи давно не было ни в его телеграм-канале, ни вообще онлайн. Я кому-то об этом рассказывала из друзей. И кто-то из друзей меня подначил, что давай, может, спроси у кого-то, что вообще произошло. Ну, непонятно, да, странно. Такое редко происходит, что человек просто пропадает из сети совсем. И не с первой попытки, но узнала, что Сережа ушел на войну в мае 25-го года. Почему он ушел, я не знаю. Было ли это добровольное решение, я тоже могу только догадываться. И с октября он числится пропавшим без вести. Я не знаю, что с Сережей произошло, я не знаю, почему он оказался на войне. Я знаю только то, что риторика, в которой он варился, поразительно напоминает риторику, которую продуцирует мой отец. Это дикий рессентимент, это мачизм, это совершенно отбитая гомофобия, незагения. И интонационно это всегда невероятная язвительность и обиженность по отношению к миру, который их не понимает. И дальше в этих нарративах всегда происходит связка я и Россия. Я вот мужчина в этом мире и Россия в этом мире. И мы как бы вот вместе, такие непонятые и обиженные, и нас-то считают агрессорами, а мы вообще-то нет. Но я для себя это сформулировала так, что мой папа и его риторика, они, конечно, являются частью причины, почему такие мужчины, как мой бывший молодой человек Сережа, оказываются, если не на войне, то, во всяком случае, готовыми к этой войне. Потому что мой папа и обозреватели вроде него производят вот этот нарратив, на который мужчины, которые не очень себя успели найти, подсаживаются, как на комплекс простых ответов на сложные вопросы. Это ужасно страшно и ужасно больно. И, мне кажется, это и есть в конечном счете ключевая трагедия того, что происходит сегодня в России с мужчинами. И, конечно, мой папа является ответственным за распространение этого нарратива. В его мире вот существуют термины про настоящих мужиков, про то, как надо защищать родину, про то, про все. Ну, конечно, я вообще-то так по выражениям абсолютно согласна. Супер, надо защищать родину. Просто от кого? В таких случаях, как мой папа, родину надо защищать от самих себя. И лучший способ ее защитить, это быть честным и ответственным по отношению к тем, кто от тебя зависит. Но мы же этого не видим. В этом угловатая страшная логика и асимметрия всех этих историй, что люди, как мой папа, которые ответственности в своей жизни избегают всеми возможными способами до самого конца, пока их только не прижмут, учат таких людей, как мой бывший жених, защищать родину. Ну, это королевство кривых зеркал. Это все результат тотальной неправды. И это и есть преступление против человечества. Это когда мы берем собственную историю и коверкаем ее таким образом, чтобы убедить других людей в идеях, которые мы хотим продвинуть. Но никакой правды нашей собственной в этом нет. Это страшно. И, конечно, я не могу это не осуждать. Папа Русины пишет тексты и дает комментарии о необходимости защищать родину, но на фронт не поехал. Папа Киры публицистикой не занимался. Мы не знаем точно, почему именно он решил отправиться воевать. Он попросил у него свидетельство о рождении. Я говорю, а зачем оно тебе? И он записал трехминутное голосовое о том, что он решил пойти добровольцем, что не может он сидеть в стороне, что ему очень сложно быть безучастным, что, оказывается, какие-то медицинские приколы, которые он делал, там операцию сделал себе в прошлом году и так далее, что он делал для того, чтобы быть годным. Не было такого, что он обсуждал. Он просто объяснил, что он собирается уходить. Ты, наверное, много думала про то, почему он такой выбор сделал? Я думаю, что внешняя причина — это героизм. Настоящая причина, что он несчастлив и что это такой выбор смерти. Я это поняла, как бы, вот нашу последнюю с ним встречу, потому что он буквально мне сказал, что ну сколько мне жить осталось? Типа 13 лет? Что я буду делать эти 13 лет? У меня не любимая женщина, дети выросли, живу один. Ну что мне, деньги зарабатывать? Зачем? А тут хоть годы полезен. Ты пыталась с ним обсуждать идеологическую сторону этого выбора? Да. Для меня очень большая травма, что он ушел туда, потому что если раньше это были какие -то абстрактные люди, то сейчас это мой отец и это навсегда часть моей истории. Мне буквально стыдно за это. И я плакала от того, что я не понимаю, что мне отвечать моим детям, когда они спросят про дедушку и как он умер. Можно мне сказать, знаешь, формально, типа ты не твой отец, всякое такое. Мозгом я все это понимаю, на эмоциональном уровне, скорее, не совсем. И у меня даже есть мысль про то, что я могла бы его переубедить, просто у меня этого не получилось. И есть некоторая вина за то, что мы так мало общались и что я не пыталась с ним общаться больше из-за того, что он ушел. В смысле вина из-за того, что он ушел и из-за того, что я не смогла этого изменить. И, конечно, я понимаю, что я не всемогущая, конечно, я понимаю, что это выбор взрослого человека, но вина присутствует, потому что добровольное желание убивать для меня ужасно. И такое вот у него представление патриотизма и геройства, видимо. Когда я узнала, что он уходит, я поняла, что никто, кроме моей старшей сестры, не может меня понять. Вот как бы люди не хотели сопереживать и поддерживать и всякое такое, никто на самом деле не может меня понять, что такое чувство, что того отца и так не было, что называется действительно. Я не знаю, что такое мой отец. Я не знаю, что это такое, что такое роль отца. Я не знаю, что такое, когда ему можно позвонить, когда у тебя проблемы. Когда даже вот этот отец, он уходит туда, и все, у тебя нет ничего, ни этого отца, ни этих чувств. У тебя есть страх, у тебя есть стыд, у тебя есть боль, и этого никто не может понять. Все, что творится, оно теперь в том числе творится или творилось руками твоего родителя, человека, от которого ты произошел. И мне кажется, это ужасное, сильное чувство. И в этом смысле, мне кажется, он предал не как дочку меня, он предал, как человек, просто как человек вот этим своим решением. Я провела первое интервью у Киры в сентябре прошлого года. Ее папа ушел на войну в мае 25 -го, а уже в июне пропал без вести. Второе интервью мы с Кирой записали в конце марта этого года. К этому моменту она получила свидетельство о его смерти. Мы получили документы, которые говорят о том, что он погиб в июне 25-го года. Получили мы их в ноябре. И с получением документов, как бы это вообще отдельная, знаешь, такая точка в календаре и вообще события, потому что это вызвало много разных штук во мне. Пару дней назад старшая сестра прислала мне Мрилс, типа, хотела бы ты, чтобы у тебя в другой жизни был бы другой отец. И самый первый ответ, который мне пришел, нет. И это меня поражает, потому что, ну, все, абсолютно все пункты, почему это не классный для меня батя, они, как бы, очень очевидны. Но первый ответ – нет. Я, когда мы узнали это все и получили документы, в метро рыдала, звонила маме. Мы поговорили с мамой. И такая, почему он так сделал? Зачем это такое решение? Почему он так, по-моему, датски поступил? Почему он был таким вот самым? То есть я очень много таких вопросов, как бы вот просто, знаешь, потоком говорю. И мама, в числе прочего, мне говорит, ну, вот у тебя такая кровь папина, зато ты такая красивая. Я такая, блядь, что? Дальше мне захотелось позвонить дедушке, потому что я его ощущаю как своего, знаешь, вот этого отеческой какой-то позиции, такую роль в своей жизни. И я ему сказала, пожалей меня, пожалуйста. И он мне начал говорить всякие вещи, которые меня, правда, успокаивали, но в числе прочего он тоже сказал, ну, видишь, ты такая красивая. Я думаю, вы чего, блядь? Блядь, знаешь, чувак летит в космос на космическом корабле, тут начинает гореть этот корабль, ему говорят, ну, вид из окна красивый. Ну, это просто пиздец. Я понимаю, что, может быть, в их головах это какая-то мысль, которая, может быть, должна меня, не знаю, радовать. Но как это может вообще касаться этой боли? Вот это мне непонятно. А как ты думаешь, какая поддержка могла бы быть для тебя утешительной в этой твоей боли? Никакая. Я думаю, тут нет утешительной мысли, потому что все еще я считаю, что он предал меня своим решением. Все еще я считаю, что он не случился для меня хорошим, увлеченным отцом. Все еще я считаю, что он сделал эгоистично, что ушел на войну. И все еще мне так же больно, что теперь у меня хотя бы такого, но нет папы. Почему мысль у меня, что нет, я другого папы не хотела бы? Потому что я думаю, ну, так я бы тоже другая была. И, может, этот фуёвый батя помог мне сделать такой характер. Не знаю, я эмпатичная, чуткая, внимательная, и вот это вот все. Может, это потому, что батя у меня нормальный не был. Это, конечно, вопрос, какой ценой, но, знаешь... Ну и красивая, опять же, никто не отменял. Не знаю, как это работает, но мысль такая, что он хоть и идиотский папа, но он был папа. И не знаю, что там внутри начинает переобуваться и по какой именно причине, но живой лучше, чем никакой. Видимо, потому что у тебя еще была надежда на то, что это можно как-то починить? У меня была надежда на то, что он скажет прости меня, пожалуйста, дочке. А теперь не скажет. Возвращаемся к Русине. Я очень много лет в своей жизни провела в ощущении, что это просто одна из вариаций истории, которая есть у каждой второй, наверное, женщины из постсоветского пространства. Для нас абсолютно нормально быть выращенными или в дисфункциональных, или просто в неполных семьях, в основном женщинами. Мужчины принимали очень мало участия. Но я, когда об этом думаю, я понимаю, что, конечно, помимо частных историй, в этом есть грандиозный общественный, социальный феномен, который так логично приводит нас в российскую современность. Поэтому для меня наши исследования — это ответы о моей стране, о обществе, в котором я выросла, о моей жизни, о том, как я сформировалась, и о целом поколении женщин, которые сформировались схожим образом, выращивая в себе внутренних родителей, выращивая в себе защитниц самих себя. Это просто данность, как то, что у тебя почечная недостаточность или ещё какая-нибудь врождённая штука, с которой ты ничего не можешь поделать. А я выросла без пап. И дальше возникает целая сумма вопросов про наше общество. Как так вышло, что это норма? Что это говорит о той точке, в которой мы оказались? Что это говорит об уровне агрессии, которую Россия проявляет к своим гражданам и гражданам соседних стран? И кажется, что все эти ответы так тесно переплетены в конечном счёте. И это поразительно. То, про что я думаю, продолжая твою мысль, что по результатам войны, которую затеял Владимир Путин, женщин, которые будут расти без отцов, их будет немыслимое количество и в будущих поколениях. Да. И женщин, которые будут расти с травмированными отцами, которые никак не рефлексируют собственную травмированность, тоже будет очень много. И мужчин, которые будут расти с такими отцами, тоже будет очень много. И об этом думать, конечно, очень больно. С другой стороны, конечно, моё восхищение российскими женщинами растёт просто с каждым днём геометрической прогрессии. Потому что тот уровень преодоления, который требуется, чтобы просто жить эту жизнь, в которую тебя постоянно отнимают то, что тебе дорого, и делают это в основном мужчины при власти и мужчины с военизированными амбициями или мужчины, наделённые определённым градусом агрессии. Просто чтобы продолжать и ещё что-то созидать, нужна какая-то совершенно невероятная воля и желание жить и находить жизнь среди всей этой боли и всей этой смерти. И это даёт мне надежду. Пока мы готовили этот сезон, Русина была беременна. 22 апреля этого года она родила дочь. Когда мне УЗИст сказал, что у нас будет дочь, буквально моя первая мысль просто в гинекологическом кресле была «Вау, у моей дочери будет папа! Охренеть!» Типа, я даже не подумала о чём-то ещё. Я просто подумала «Удивительно! Я буду наблюдать феномен, о котором я не имею ни малейшего представления». Заканчивая этот сезон, я хочу поделиться парой наблюдений. Все героини этого сезона — это женщины, которые выросли в дисфункциональных семьях. Мы начали с утраты, но смогли её восполнить. Это не папы учили нас быть амбициозными. Мы разбирались с этим сами. Стремились любить и заботиться. Быть счастливыми и делать счастливыми других. Преодолевать свои страхи, задавать сложные вопросы и получать неоднозначные ответы на них. В моём поколении женщин многие выросли без отцов. Моё поколение женщин — это люди, которыми я горжусь и восхищаюсь. И мне жаль тех мужчин, которые были нашими папами лишь формально и выбрали не быть рядом с нами, когда мы росли. Спасибо, что послушали «Что такое мой папа?» По подписке либо-либо плюс вы уже можете получить доступ к первому бонусному эпизоду этого сезона. Вот вам тизер. Мы все живём в патриархате, где мужчинам можно всё, а женщины обязаны. Это полное интервью с моей любимой гендерной исследовательницей Татьей Мокенбёрд. У нас есть автоматическое такое явление, которое в гендерной политической психологии называется «химпатии». То есть эмпатия к нему. Действие, которое совершает мужчина, автоматически оправдывается. Ему ищутся объяснения, рационализируются. Если мужчина проявил агрессию в отношении женщины, избил свою жену, изнасиловал незнакомую женщину, автоматически в социальных нарративах ищутся оправдания, чем она его спровоцировала и почему он не виноват. То же самое распространяется и на отцовство. Или на отсутствие отцовства. Мужчина, который совершает очередное негативное действие, бросает свою семью или же ведет себя так, что женщина, имеющая возможность уйти из-за семейных отношений, выходит, изолирует его от этих семейных отношений. Точно так же к нему проявляется эта самая химпатия. То есть рационализируется его действие и оправдывается его негативные действия. В общем, у нас будет несколько бонусных эпизодов, которые наверняка многие из вас сочтут полезными и увлекательными. Ждем вас в «Либо-либо плюс». Для слушательниц и слушателей этого сезона промокод «Дочь» латиницей дает скидку 20% на подписку через Телеграм. Она также открывает приложение «Либо-либо Плей». У приложения есть веб-версия, которая работает в России без VPN. Спасибо, что послушали этот сезон. И спасибо всем, кто решит поддержать студию «Либо -либо» и работу моей невероятной команды. Нам еще есть, что вам рассказать. Мы — это потрясающие люди, которые сделали «Что такое, мой папа». Продюсированием занималась Настя Медведева. Редактурой — Катя Либина. Фактчеком — Оля Сорокина. Все смонтировал и написал музыку Эльдар Фатахов. Наша бессменная художница — Руслана Мирзаолиева. Меня зовут Настя Красильникова. Я журналистка-расследовательница. И в описании к этому эпизоду есть ссылки на мой Патреон и Бусти. Я буду рада, если вы решите поддержать меня лично и мою работу. На этих платформах я буду делиться тем, как устроена эта работа, а еще личными историями. Для тех, кто захочет с нами связаться, в описании есть почта для обратной связи. Наш юрист — Сергей Марков, партнер коллегии «Медия юристов». Отдельное спасибо Вике Лобановой, Лике Кремер, Ксении Красильниковой и Андрею Борзенко. Это был подкаст «Дочь разбойника». Мы сделали его в студии «Либо-либо».